ШТУРМЫ
Семён и ещё семь парней-штурмов ехали с боевого задания на привычном своём, бронированном, надёжном, как верное слово друга, Тигре, который служил им верой и правдой уже в четвёртый раз.
Он, хоть и назывался Тигром, но имел столько лошадиных сил, что стал для них, как верный конь, не в столь далёкие времена: пои, корми, расчёсывай гриву, а уж он-то вынесет из любого переплёта.
Правда, машину колбасило по размытой дождями дороге, бросало от одной обочины к другой. Но до места спасительной дислокации их штурмового отряда было уже недалеко.
Все были живы и даже не ранены. Пресловутых «трёхсотых» не было, как не было и самого слова этого среди штурмов. Впрочем, оно применялось, конечно, если надо было сообщить о раненом по цепочке наверх, как слово официальное, но оно было нелюбимым и мало употребляемым именно среди них, возможных «трёхсотых» и, не приведи Господи, «двухсотых».
Их отряду пока везло. В первом, самом первом «штурме», в котором участвовал Семён, был один раненый, Василий Дымов, Васька в общем, его по-другому не называли, потому что позывной – Кот. И он, Семён, вынес тогда его на своих плечах из первого штурма. И остальные, конечно, не смотрели, помогали, кто чем мог. Но нёс его именно он. А это отпечатывается в памяти на всю жизнь, в общем, дорогого стоит.
Сдружились они ещё в учебке. Василий был деревенский, но парень не прост. Отец у него ферму небольшую имел. Ваську уговаривал на войну не ходить. Самому помощник нужен, да и передать дело сыну планировал. А для этого учить надо. Потом, когда Василий записался всё-таки добровольцем, а что, деньги свои надо иметь, а не у отца выклянчивать, костерил, на чём свет. Ну, а после уж, со слов самого Василия, поутих, сказал, что всё простит, если домой живым вернётся.
Птичка появилась в мутном дождливом небе абсолютно неожиданно, по какому-то странному стечению обстоятельств, который в народе известен, как «закон подлости». А ещё его называют «дьявольским провидением». А что ещё может провидеться в таком вот мутном, хлипком, размытом, как и дорога, небе.
Впрочем, именно такое небо и было выбрано для них командованием, когда их, восьмерых штурмов отправляли на задание, в надежде, что именно оно, непроницаемое, местами разлохмаченное, как затасканное одеяло, их и спасёт, если что.
Но она… появилась. Уж кому там, на той стороне, глазастому, пришло в башку полетать над тучами, а потом и обнаружить бронеавтомобиль, забитый штурмами, одному Господу ведомо. И что с того, что в бронеавтомобиле этом, несущемся по размытой дороге жизни к спасительному причалу, только-только все вздохнули, утёрли лбы, кто вспотел, да и перекрестились, кто верующий. А верили, после трех штурмов, уже почти все.
И вот он, чёрный крест, под серым, забитом тучами небе, невероятно быстро превратившийся в расхристанную, грузную Бабу Ягу, как-то сразу завис над добрым их конём. Он, конечно, и на дыбы взвился и взревев всеми своими не малыми лошадиными силами, рванул на предельно возможной скорости к такой уже близкой спасительной цели, но вынести… не смог!
Это выяснял потом Васька-Кот, рыдая в лазарете, проклиная судьбу и клянясь на всём, о чём уже разумел, и что ему Семён, терпеливо внушал ещё в учебке о православной вере их общей. Для Семёна, само собой разумеющейся, но для Васьки… так ещё, кое-что на подсознании.
Семён-то спас его тогда… вытащил. А вот он, Васька-Кот – нет. В лазарете валялся. Это и оставило его на «этом» свете. Он никогда себе не простит, что он… он, Василий Дымов, не смог ответить другу той же монетой.
Но он ещё отомстит! Не зря видно он, единственный из этого отряда штурмов, остался цел. Ох, не зря. А вот тут-то уж видно провидение Божье. А что ещё? Будет, будет у него такая возможность. Вот подлечится только!
А Семён… он не знал, что мгновения… могут быть такими долгими. «Баба Яга», из чёрного крестика превратившаяся в здоровую дуру, уже гналась за восьмерыми, до этих самых пор, удачливыми парнями, которые все до единого, живыми и невредимыми вышли из боя.
Тигр, на предельной скорости, которую только можно было развить по ухабистой, скользкой, как грешная жизнь, дороге, пытался оторваться от этой проклятой «бабы», гонящейся за жизнями его пассажиров. Но его скорости не хватало. И тяжёлый злобный мультикоптер, смертоносной птицей, ощетинившейся всеми своими когтями-клювами, догонял их, словно злая судьба, от которой не уйдёшь и не спрячешься.
Первыми увидели сквозь широкие окна водительской кабины, (услышать мультикоптер почти невозможно в рёве собственных работающий двигателей), командир штурмового отряда Андрей Иванович Доликин, позывной Доля. Правда называть его в отряде, почти сразу, стали не по позывному, а уважительно, по батюшке, Иванычем. Тридцатидевятилетний «кавалер ордена мужества», не считая медалей, был назначен командиром, организованного после учебки, штурмового отряда. Такому отряду не только боевой командир был необходим до зарезу, но и опытный наставник, а по большому счёту «отец родной», который и в бой поведёт, и научит, как в этом бою живым остаться. И пока всё удавалось.
Ну, а водителя Тигра, вместе с Тигром, само собой, Матвея Тирского, позывной Мат, старый, сорок пять, бывалый, заматерелый, направили в отряд в виде ещё одной укреп-единицы. У него это было не четвёртое, а двадцать четвёртое боевое задание и две медали «За воинскую доблесть».
Третьим, очень быстро, прилепился к ним Семён-Крупа. Без опыта, из той же учебки, зато основательный, умный, сходу назначенный пулемётчиком боевого модуля Тигра. Позывной, конечно, не очень презентабельный, но шедший от отрочества и юности. А чего менять-то, всё равно не на долго: по-быстрому победим, а там опять забудем.
Вот они трое и укрепляли, сплачивали, так сказать, молодой, но боевой и удачливый до сего времени, отряд штурмов.
Но теперь и командир, и Мат ясно видели:
– Всё! Не уйти!
Мат рвал все немалые лошадиные силы из своего верного Тигра, молился, молил, а слёзы предательски текли уже по заветренным мужским щекам.
Странно, но он думал не о себе. На себя он смотрел как бы со стороны, как бы уже оттуда, где ничего страшного… Великая жаль накрыла за ребят, вот этих, мотающихся по кузову Тигра, судорожно хватающихся за всё, за что можно ухватиться, удержаться и, кажется, всё ещё не осознающих до конца происходящее.
Серёга-Серж, Диман Чижиков, ну да, Чиж, Валя Горский-Гора, Виктор Рапнин-Репей. Позывные выбирали простые, заучивать-то сложные некогда.
Но были и неожиданные. Например, Рома-Бах, самый молодой, двадцать четыре. Напросился ещё в учебке. Нравилось слово «Штурмы» и рассказы про их героические подвиги.
В музыкальной школе мальчик учился, целых пять классов одолел, пока в возраст не вошёл и не предложил родителям поменять домашнее пианино на кожаную куртку. Правда, слух имел и трёхголосую инвенцию Баха играл отменно, чем, всё-таки тайно гордился.
Даже, на свою беду, ляпнул про «инвенцию» дружкам-штурмам.
Чиж, рыжий, весёлый, единственный сын у матери, сам ещё не женатый, хохотал до «сердечных колик». Мать-то у него медицинский работник, так что он тоже некоторые слова знал и произносить мог.
Серёга, светлый, с серыми задумчивыми глазами, на вид ботаник, но нет, когда не по его, эти серые глаза превращаются в стальные, тут же забыл слово и умолял Баха напомнить. Впрочем, слово «инвенция» забыли все. А Бах резко поумнел и ни за что и никогда больше его не произнёс. Было что-то в этом слове двойственное. Бах по хохоту дружков это быстро понял. Да и не «дружки» они были, а – друзья! На войне «дружков» не бывает. Там или друзья, или…
Их мотало по салону бронеавтомобиля, но им было почти весело. Они уже предвкушали скорое окончание пути, отдых и то удовлетворение от сделанной «работы», как они скромно, но со вкусом, называли опасные, сопряжённые с немалым физическими нагрузками и моральными потерями, боевые задания.
Но разговор, если можно это назвать разговором, на фоне ревущих тигриных дизелей, вдруг пошёл не о том. Он пошёл о душевном.
Валя Горский, Гора, орал в ухо Репнину, какие у него два сына и дочь. Старшему пятнадцать, грозится папке тоже на войну пойти. А дочку родили, как говориться, себе на старость. Маша решилась, хоть уже и в возрасте. Думали, третий пацан, ан нет, Катюха вышла. Она такая… задыхался от нахлынувших чувств Валентин.
Репей, всегда лохматый, насупленный, но вдруг потеплевший, вторил о своём. У него тоже всё супер, вот только на войну-то он не пошёл, а – сбежал! Чтобы не разводиться.
– Эх, дурак я дурак. Викусе своей наговорил… мол, из-за тебя иду, тебе всё мало: денег, пью я. А на прощанье ещё хуже ляпнул:
– Вот убьют, ты виновата будешь! – и добавил горестно: – Язык бы… вырвать! Ну, ничего, вернусь, всё по-другому будет.
Звук… звук какой-то странный, двойной.
Первым услышал Семён, потому что не участвовал в общих воспоминаниях.
Тревога? Нет, чуйка дёрнула за кончики нервов. Он вытянулся из салона в водительскую кабину и появился в боковом зрении Иваныча с единственным вопросом:
– Что-о?
Ответил Мат. Таким забористым матом, что слов уже не надо. А ещё Семён увидел его глаза… и ходящие ходуном желваки на скулах и понял:
– Всё?
В сердце садануло:
– Не может быть!
А мерный, тянущий жилы, смертоносный звук проклятого творения злых человеческих рук и недоброго разума, явственно прорывался уже сквозь собственный рёв двигателей бронеавтомобиля и накрывал с головой.
– Командир, может из пулемёта?
Баба Яга наплывала в боковое окно. Она была огромной, раскоряжистой, видны были подробности её подлой сущности.
Чиж, Серёга, Гора, Репей палили из калашей в открытые окна Тигра. Их мотало по салону бронеавтомобиля, попасть в цель было практически невозможно, но они снова падали в окна и поливали очередями в небо, словно хотели докричаться до него:
– Что же ты делаешь? Да как же ты можешь, небо?
Наверное, им так легче было принять свою судьбу. Судьбу молодых, здоровых, сильных, отчаянных, недоживших, недолюбивших…
Семён рванулся в верхний люк:
– Пулемёт! А, вдруг, получится?
И увидел серое брюхо мультикоптера и отрывающуюся от него, как в замедленном кино, сигару коммулятивного снаряда. И она, игриво покачиваясь, словно пальчиком грозя, не спеша стала опускаться прямо на крышу бронеавтомобиля.
И жизни Семёну-Крупе и ещё семерым мужчинам оставалось одно мгновение…
А отроду Семёну-Крупину было тридцать семь лет. И растил он двух доченек, десяти и шести лет, там, в мирной, когда-то, своей жизни.
А ещё у него была… любящая, конечно любящая, несмотря ни на что, жена Настёна. Которая поймёт, ой, как поймёт, как она любила этого своего мужчину, как недооценила его и потеряла, когда он решился всё-таки, и пошёл защищать её и своих двух любимых девчонок… на войну.
А мгновение тянулось. Оно никак не хотело рваться. Длинное-длинное мгновение.
Он даже успел вспомнить:
– Не думай о мгновеньях свысока.
Но кто её пел, кто-о-о…
И вдруг вспомнил главное:
– Васька-Кот! Он же в лазарете! Будет ЖИТЬ! Слава Богу! Живи, Васька! Слышишь, ДРУГ! Жи-ви-и-и-и…
Комментарии читателей: